Работа называется «Монолог» — просто и в каком-то смысле даже нелегитимно. Не то чтобы я хотела вступить в диалог с драматическим театром, но я оттолкнулась от мысли, которая возникла во время театральных репетиций. В одной из пьес, над которой мы [А.Конникова и А.Альбертс] работали, была фраза: «Монолог произносится вслух». Я вдруг задумалась, что феномен монолога в классическом спектакле — это действительно довольно странно: человек озвучивает поток своих мыслей, находясь за «четвертой стеной». Это стало отправной точкой для соло.

Спустя довольно много времени я вдруг обнаружила себя делающей что-то странное в комнате. И эти вещи — монолог и тело — соединились: в теле тоже постоянно находится невысказываемый поток, телесный текст. В нём не обязательно должны проявляться художественные формы, там всё смешано: рефлексы, реакции, телесная память. Мне стало интересно, что это за смесь. Я поняла, что это монолог другого порядка, который мне интересно проявить.

До этого Альберт мне уже помогал делать сольные спектакли «Путевой дневник», «Танец, который живёт во мне», и тогда было сложнее. Время идёт, мы меняемся в сторону большей свободы. Сейчас мне легче, чем в прошлых работах. Я непоколебима и знаю, что делаю, и меня не смущают его комментарии. Благодаря этой свободе я могу услышать в них нужное. Забавно, что каждую репетицию я понимаю: я не специально сделала то, о чём он просил, двинулась в ту сторону, которую он задал. Сейчас в нашем взаимодействии есть очень лёгкое касание, но оно попадает и потихоньку меняет работу.

Мы доросли до такой степени взаимослушания, что нам не нужно обозначать правила: они негласные. Правило — не сопротивляться, не спорить, не оправдываться, слушать и давать время. Даже если я не сразу могу воспринять то, что мне говорит Альберт, я знаю: всё, что будет сказано, — к пользе. Даже если слова звучат как критика, надо дать этому полежать, перевести на свой язык.

Альберт тоже не оценивает: он делится, что для него прозвучало ясно, что неясно, что у него внутри возникло, о чём он задумался. И из этого постепенно складываются уточнения задачи. Думаю, танц-драматург должен видеть очень широко и говорить всё, что приходит в голову. Потому что иногда вещи, кажущиеся не относящимися к делу, в итоге оказываются самыми важными.

Мы с Альбертом не оцениваем, безумно или не слишком безумно то, что получается. Мы обсуждаем, что иногда меня заносит в результативность: я предчувствую рождение знака или образа и запрыгиваю туда. Альберт часто говорит: иди больше в иррациональное тело, туда, где ты сама не понимаешь, что происходит, замедляйся. Я быстрая в действиях, и он делится, что не успевает увидеть, как возникают вещи. Нужно найти баланс между моим ритмом и временем, которое нужно зрителю. В этом смысле мы не забываем о зрителе: ищем правильный ритм, ощущение времени возникновения вещей, баланс между иррациональным и знаковым.

Опорные точки — это сам нарратив, бытовые действия. Есть драматургия того, что я переоденусь в этой комнате, сниму куртку, чтобы надеть другую кофту, в какой-то момент надену носки, попью воды, нанесу уходовую косметику на руки и губы, а в конце расстелю плед и буду отдыхать на кровати. Но как и в какой момент возникают абстрактные действия или деконструируются повседневные — всё это каждый раз по-разному. Если бы не было этого абстрактного «монолога», всё бы случилось за три-пять минут. Из-за того, что он всё время взламывает нарратив, работа длится минут тридцать.

Альберт хвалит меня за то, что мне удаётся не повторяться и совершать эти взломы по-новому. Но некоторые жесты и знаки я чуть по-разному повторяю: не потому что они классные и должны стать эффектными точками, а потому что они для меня что-то значат, как места силы. В процессе выясняются какие-то положения тела или знаки, которые мне важно посетить в моей внутренней ритуальной жизни.

Партитура состоит из действий, которые я совершаю дома. Мне важно было, чтобы это была моя бытовая правда, но без лишних подробностей, которые выглядели бы как украшательство, и чтобы всё было связано с телом. Действия в этой работе должны быть связаны с телом: с одеждой, уходом, чувством жажды, телесными привычками.

Я не отделяю бытовой и абстрактный режимы. В игровом театре есть понятие «в двух дверях»: я всё время нахожусь в двух дверях, и они всегда открыты в обе стороны. Мне интересно именно это состояние — когда и то, и другое существует с равной вероятностью. Иногда абстракция захватывает меня так сильно, что я вроде и не могу переключиться, но я всё время ищу момент, где присутствует и то, и другое. И бытовое, и абстрактное — части монолога.

В переключении я слушаю тело, насколько это возможно. Например, я иду пить, когда реально хочу пить, а не потому, что решила, что пора. Возвраты в бытовое иногда случаются из ощущения ритма, иногда из чувства, что нужно оставить воздух. В этой работе у меня есть ощущение, что нужно всё время лавировать и ничего не заканчивать полностью. Поэтому, когда абстракция тяготеет к завершению, я ищу дверь в бытовое.

Мне кажется, в голове и теле связи квантовые, нелинейные, и в реальном мышлении нет выверенных завершённостей. Мне хочется сделать видимой хотя бы часть этого реального телесного монолога.

Для этой работы я бы отпустила все инструкции. Для меня это ребус: насколько и зачем это нужно зрителям. Впервые накануне премьеры я не хочу отвечать на эти вопросы, я хочу услышать ответ от смотрящих.

Мы долго думали об аудиосреде, но поняли, что она не нужна. 

Из сценографии обязательно будет зеркало в полный рост, чтобы зрители иногда видели моё отражение. Будет надувной матрас и столик для бутылки с водой. И, возможно, будет висеть полупрозрачная ткань, если она даст нужный эффект. 

Световой концепции нет, всё решается исходя из пространства и времени суток, чтобы сохранить эффект подглядывания и интимности.

Если так думать, то можно отсчитывать начало практики прямо с детства: я вставала в странную позу и замирала – находила в этом что-то. Не помню, что я тогда думала. Сейчас думаю, что я инсталлировала себя, чувствовала форму в пространстве.

А фотографии сделаны в разное время. Когда понадобился визуал для этого соло, я просто листала свои архивы за несколько лет и отбирала то, что подходит. Обратный отсчёт: «Ага, этот кадр был как раз про это».

В подборке есть спорная фотография, где я стою спиной на траве. Я старалась не добавлять фотографии с природой из-за несоответствия работе, а эту положила. Она появилась, когда мы с Альбертом ехали в Кострому на машине и остановились у заправки. Сначала я просто стояла, а потом началось смещение в танец. Альберту, наверное, просто по цвету кадр понравился, но я помню сам момент смещения веса в танец. Поэтому фотография в папке.

Ещё мне нравится короткое видео с ногой, сделанное в Израиле. Там я делаю «солнечное затмение» из вентилятора, крутя стопу. Оно своим наивным пафосом ужасно подходит к «Монологу». Я сняла его больше восьми лет назад.

Я думаю про решения, которые Саша принимает, когда оказывается среди всех этих бытовых вещей. С одной стороны, в перформансе есть очень точная сценография: здесь матрас, здесь ткань, — но каждый показ будет отличным из-за того, что Саша ищет разное взаимодействие с этими предметами. И мне интересна именно эта вариативность. Как можно бесконечное количество раз оказываться на своей кухне и каждый раз что-то новое переживать от того, как я, например, беру чашку.

Соло Саши затрагивает несколько моих личных интересов. Первый связан с бытом: я люблю двигать мебель в квартире. Когда я себя пересаживаю в угол или ставлю кровать в центр комнаты, я обновляюсь через иной опыт пространства. А второй интерес связан с книжкой «Великий образ не имеет формы, или Через живопись к необъекту», которую я сейчас читаю. Лао-цзы разделяет действие: «действие как процесс, предполагающий развёртывание» и «героизм поступка, намеренного и слаженного, сразу стремящегося себя постичь». Мне очень нравится эта мысль про процесс, не определённый с его начала, постоянно предполагающий развёртывание и движение. Я смотрю на работу Саши в том числе под таким углом. 

Понимаю, что это может быть сложная работа, например, для неподготовленного зрителя. И в то же время очень хочется на неё посмотреть как на некоторый тренажёр: увидеть все эти возможности, которые есть в бытовых вещах.

В 2022 году я попала на лабораторию «Действие»⁽¹⁾. Мне было очень близко то, что Саша и Альберт предлагали, потому, наверное, что я очень люблю саму перформативную практику, возможность принять решение исходя из того, что со мной происходит здесь и сейчас. Как в китайской мысли, где важно не схватывание объекта, а дыхание, через которое художник соединяется с миром. Мне кажется, что это очень близко тому, чем занимаются Саша и Альберт. 

Ещё меня очаровывает просто то, как Саша двигается. Я наблюдаю за тем, как Саша переносит вес в своём теле, и это меня захватывает. Здесь есть, безусловно, эстетическое удовольствие, но это ещё и удовольствие от того, что я смотрю на тело, которое как будто бы очень хорошо себя знает и совершает действие. Это не акробатический номер, но я вижу в этом какое-то невероятное мастерство.

Мне давно хотелось пригласить Сашу и Альберта и я очень рада, что этот показ случится. Мне кажется, это те танц-художники, которые очень органичны в музее, потому что их работы связаны с инсталлированием предметов и тела в пространстве, вообще с проявлением пространства, на которое зритель смотрит. Ведь в музее я иногда как муха, которая прибивается к стене. А Саша и Альберт дают другую оптику переживания пространства, существования в нём. 

У нас в музее показы проходят в рамках публичных программ к выставкам. У меня есть круг работ и имена художников, которых хотелось бы пригласить, и я всегда жду момента, когда случится мэтч между танцевальной работой и выставкой, так, чтобы у зрителя была возможность посмотреть и одно, и другое. Есть люди-визуалы, есть те, кто больше воспринимает через тело. Мне кажется, что показы в музее — это возможность подключить оба опыта. Может, на выставке мне как зрителю захочется попружинить или подвигаться в другой скорости, может, я найду новый режим смотрения, в котором я включаю своё тело. Для меня это возможность соединиться с другой моделью поведения в музее.

Я сейчас раздумываю о релевантности трагистской логики в контексте органического мышления, о котором говорит гонконгский философ Юк Хуэй. 

Поэтому впечатление от перформанса «Монолог» Александры Конниковой наложились у меня на то, что сейчас происходит «между небом и землёй». Впрочем Саша в перформансе рассказывает совсем не об этом, а скорее о состоянии метастабильности. У неё это забота об уголках пространства, о стенах и поле, верхе и низе, мягком и твёрдом, выпуклом и вогнутом, хроматическом и бесцветном, лёгком и тяжёлом и других многочисленных атрибутах формы, сохраняемой ей в тайне. Можно, конечно, увидеть в этом бесконечные будни Электры в ожидании Ореста... На то нам и дано воображаемое. Но мне почему-то представляется, что Саша привлекает нас к коллективному действию, выраженному в стихах китайского поэта Чжун Юна, цитируемого Юк Хуэем:

Вот пробудилась равновесие, 
оно дало гармонии начало,
установились Небо и Земля 
и вещи стали нарождаться...